the main
about the project
Medicine news
To authors
Licensed books on medicine
<< Ahead Next >>

The problem of development and decay of higher mental functions

The problem of higher mental functions is the central problem of all human psychology. In modern psychology, even the basic theoretical principles on which human psychology must be built as a system are still insufficiently highlighted, and the development of the problem of higher mental functions should be central to solving this problem.

In modern foreign psychology, there are two basic principles in terms of which human psychology is developed.

The first principle is a naturalistic principle, that is, one that considers human psychology and its higher mental processes on the same fundamental principles on which the teaching about animal behavior is based. Such is, for example, the structural principle, which proceeds from the thought that in human psychology nothing fundamentally new lies that would distinguish it radically from the psychology of the animal. The whole pathos of structural theory lies in its universality and universal applicability. As is known, structuralists themselves say that structure is the original form of all life. Volkelt in his experiments seeks to prove that the perception of a spider obeys the same structural laws as human perception. The same structural laws were obtained by studying the structure of the behavior of anthropoid apes. All phenomena — from spider reactions to human perception — were embraced by such a single principle.

This universality of structural theory is in line with the tendency of all modern naturalistic psychology, about which Thorndike put it somewhat ironically, but correctly, stating that the ideal of scientific psychology is to create a single line of development from the earthworm to the American student. This ideal corresponds to the structural principle. Since we are talking about such a general pattern, the earthworm and the American student reveal the structural patterns in full. True, within these general structural patterns, in the course of experiment and clinical research, it is necessary to distinguish between structures of “good” (as representatives of this psychology designate them) and structures of “bad”, structures of “strong” and structures of “weak”, differentiated structures and undifferentiated structures. But all these are quantitative differences, in principle it turns out that structural principles are equally applicable to both higher and lower structures, both to man and to animals.

The inconsistency of this principle has affected the field of both genetic and clinical psychology, in relation to the development and disintegration of mental functions. The founders of Gestalt psychology, Koehler and Wertheimer, pinned great hopes on the structural principle. According to this principle, studies, as already mentioned, were carried out on a domestic chicken and on a monkey. But it turned out that from the point of view of comparative psychology, these studies have no prospects, because on the hen he received the same results as on the monkey. In terms of general structural principles, he could not establish the differences between domestic chicken and monkey. When at Köhler in Paris a question was raised regarding human perception, he responded with data collected on animal material. Having laid out all the basic laws that were revealed to animals — to the monkey and the chicken — he said that human perception was also subject to these laws. Of course, this is his weak point. Moreover, he could not get rid of the impression that an animal is much more subject to the laws of the structure of the sensory field than a man who has these laws determine his sensory processes to a lesser extent. The animal is in sharp dependence on objective data, on lighting, location of things, etc., on the relative strength of the stimulus that is part of this situation, manifesting here the subordination to the laws of structure more than a human being.

Similar facts happened when trying to apply a structural principle to the phenomena of child development. The lower the researcher descended, the more data was obtained that the structural structure of mental processes in a child has the same shape as in an adult. An attempt to apply the structural principle to the explanation of development was made by K. Koffka. He pointed out that the development of structures is “strong” and “weak”, “good” and “bad”, differentiated and undifferentiated, but that the entire development of alpha and omega has structurality as such. Such a formulation of the problem of development in the field of comparative and child psychology turned out to be extremely fruitful from the point of view of the structural principle. All higher forms of human perception have lost their specificity.

I will point out the difficulties that structural psychology has to face when it comes to clinical disciplines. I refer to Petzl's works on agnosia, in which he establishes a subtle distinction between the lower visual sphere and that higher visual sphere, when suffering, agnosia occurs. But when Petzl proceeds from description to analysis, it turns out that everything comes down to structuring and only two of the highest functions come out - encouraging and prohibiting. According to Shchedrin, they can only “drag and not let go” the lower centers, but create new elements, bring new elements to the activities of the higher centers, are incapable.

I dwell on this side of the matter in detail to show that the structural theory that prevails in modern psychology is inadequate to the problem that constitutes the main subject of human study, the problem of higher mental processes, because the answer that structural psychology gives is that mental functions are reduced to the same lower, only complicated and enriched compared to lower mental functions, but this does not solve the problem.

The second line in human psychology was represented by the so-called descriptive psychology, or psychology as the science of the spirit, which, in contrast to the naturalistic principles that reduce the higher specifically human education to the regularities inherent in lower education, declares the highest mental functions as entities of a purely spiritual nature, which are not subject to causal explanation and do not need genetic analysis. These features of mental life can be understood, but not explained. You can feel them, but you cannot put them in causal dependence on brain processes, evolution processes, etc. The deadlock into which this idealistic concept leads is clear without further explanation.

I drew these groups of views schematically, but basically this picture of the state of human psychology in the foreign science of our time seems correct to me. If you summarize it, you get the following impression: despite the enormous material obtained in studying man, from a theoretical point of view, human psychology not only took shape as a germ of genuine science, but, on the contrary, it seems completely excluded until psychologists will follow these two basic directions: spiritualistic, on the one hand, and naturalistic, on the other.

Now I would like to turn to the content of the main provisions and facts characterizing the development and disintegration of higher mental functions. It seems to me that the most important for the very formulation of this problem is the correct understanding of the nature of the highest mental function. One might think that, in examining the question of higher mental functions, one should begin by giving a clear definition of higher mental functions and indicating which criteria allow us to separate them from elementary functions. But it seems to me that the exact definition does not belong to the initial moment of scientific knowledge. I think that I can confine at first only empirical and heuristic definitions.

Higher mental functions have evolved as higher forms of activity, which have a number of differences from the elementary forms of the corresponding activity. So you can talk about voluntary attention in contrast to involuntary attention, logical memory in contrast to mechanical memory, the general idea in contrast to private ideas, creative imagination in contrast to reproducing imagination, volitional action in contrast to involuntary action, on simple affective processes in contrast to complex forms of emotional processes.

Central to clarifying the nature of higher mental functions, their development and decay is one position, which becomes clear if we compare the comparative psychology with the psychology of man. In comparative psychology, the concept that was developed in the last decade, was introduced a long time ago, in particular in the works of the late VA Wagner, is the concept of evolution along pure or mixed lines. Studying the development of certain mental functions in the animal world, researchers began to distinguish between the emergence of a new function along clean lines (the emergence of a new instinct, a variety of instinct that leaves basically all the previously existing system of functions unchanged) and the development of a function along mixed lines when not so much the emergence of a new, how much the structure of the whole previously formed psychological system of the animal changes. As studies from the field of comparative psychology show, the basic law of the evolution of the animal world is the law of mental development along pure lines, development along mixed lines is the exception rather than the rule, and is represented in the area of ​​animal development only slightly.

It must be said that the lack of consideration of this law explains a number of mistakes that psychologists made when working with animals, in particular Köhler's mistake, which allowed the manifestation of human-like intelligence and the use of tools in monkeys. He did not take into account that if we compare a separate operation in a man and a monkey, the similarity is great, but if we compare the whole structure of the animal’s behavior and the place it occupies in the animal’s mind, then, as Koffka, Gelb and other authors pointed out criticized the basic Kähler position (Guillaume and Meyerson), the use of tools in humans and in monkeys is very different from each other. The instrument truly exists for the animal only at the time of the operation; a thing beyond a certain situation for an animal does not exist. The most complex forms of his behavior are the result of the development of functions "along clean lines."

For human consciousness and its development, as shown by studies of man and his higher mental functions, the reverse is true. The first plan for the development of higher mental functions is not so much the development of each mental function (“development along a clean line”), but rather a change in interfunctional connections, a change in the dominant interdependence of the child’s mental activity at each age level.

It is necessary to understand that consciousness does not consist of the sum of the development of individual functions, but, on the contrary, each individual function develops depending on the development of consciousness as a whole. The development of consciousness in general consists of a change in the ratio between individual parts and types of activity, a change in the ratio between the whole and the parts. This change in functional relationships and ratios comes to the fore and allows you to get closer to solving the main problem.

I will give only one example. If we turn to the study of the mental functions of a young child - between a year and three, then we can see that here psychology has encountered a number of difficulties. It is difficult to compare the memory of a child of this age, his thinking and attention with the memory, thinking and attention of an older child, and this difficulty rests on the fact that we are confronted with a special system of functional relationships, with a special system of consciousness, in which perception is the dominant function and all other functions act only as a result of perception and through it. Who does not know that the memory of a child of this age is manifested mainly in identification, as the child remembers only in connection with what he perceives now. The thinking of a child of this age is accomplished only in the act of perception. It can only be directed to what is now in the sphere of perception. To distract the child from perception, we will need to apply an effort, and it is extremely difficult to do so.

What is essential for memory, for a child's thinking between a year and three? It is not only the development of memory and thinking that is essential, but the fact that all these functions are completely non-independent, undifferentiated and directly dependent on perception does not work otherwise than in the system of perception. Studies show that the construction of higher mental functions is the process of formation of mental systems. In other words, in the course of child development, the internal structure of consciousness as a whole changes, the ratios of individual functions and individual activities change, on the basis of which new dynamic systems emerge that integrate a whole range of individual types and elements of a child’s mental activity.

If it is true that in the course of child development, the relationship between functions changes, then it is in the process of changing these interfunctional relations that such integration of individual elementary functions occurs, which leads to the formation of a higher mental function, which replaces the lower mental functions. Here we are dealing with various activities. Studies have shown that all higher mental functions - logical memory, voluntary attention, thinking - have a common psychological basis, so we can talk about voluntary memory to the same extent that we speak about voluntary attention: we could rightfully call The latter is logical attention, as we call it arbitrary. Studies have shown that there is a high correlation between voluntary memory and voluntary attention. In other words, higher mental functions correlate among themselves more than they correlate with corresponding lower mental functions. All this indicates a certain general nature of higher mental functions, a certain common path that they follow in their development. A special study of the development of arbitrary memory, which was conducted several years ago by our employees A. N. Leontyev and L. V. Zankov, and studies of other higher mental functions showed that this way of integration is the way of formation of certain mental systems. In all these cases, we have special functional systems that are not a direct continuation or development of an elementary function, but are a whole in which the elementary mental functions exist as one of the instances included in the whole.


As research shows, speech and speech thinking play a central role in the construction of higher mental functions, those undoubtedly specific human functions that, apparently, should undoubtedly be attributed to the products of human historical development.

What makes the first meaningful word in the child's mind? The study of this question, it seems to me, is very important for understanding the nature of the development of higher mental functions. Associative psychology imagined that a word is associated with a meaning, as one thing is connected with another thing; as the classics of associative psychology used to say, the word recalls meaning, as a coat of a familiar person reminds you of a master. From the point of view of structural psychology, words are connected as one thing with another, but not associatively, but structurally. In other words, the word is one of the structures in a number of others, which, as such, does not introduce a new modus operandi into our consciousness. Meanwhile, data on the history of speech development, analysis of its functioning in the developed consciousness and clinical data from the field of speech pathology show that the situation is different, that a new modus operandi, a new mode of action, is introduced into the human consciousness.

What is this new? At one time, our modest experimental studies led to the conclusion that from the psychological side, the most important thing for a word is generalization, the fact that any word meaning does not mean a single subject, but a group of things. The study of the early forms of these generalizations or children's words led to the conclusion that we can say that he is beginning to enter the modern teaching of speech and thinking. This conclusion is that the meaning of children's words develops, that a child at the beginning of speech development summarizes a thing into a word differently than adults. Our stages in the development of the meanings of children's words show various types, various ways of generalizations. Together with the introduction of generalizations, it seems to me, a new principle is being introduced into the activity of consciousness. I think that in this case, psychologists entirely rely on the assumption that a dialectical jump is not only a transition from inanimate to living matter; the transition from sensation to thinking is also a dialectical leap. This means that there are special laws of thinking, that they are not exhausted by the laws that exist in sensation. Это значит, что хотя сознание всегда отражает действительность, но оно отражает действительность не одним-единственным способом, а по-разному. Этот обобщенный способ отражения действительности есть, я думаю, специфически человеческий способ мышления.

Мне позволяют так думать три группы фактов. Первая группа фактов заключается в следующем. Все знают, что основным для человеческого сознания является его социальный характер. Психическая жизнь не является замкнутой монадой, которая не имеет входа и выхода. Все знают, что непосредственного общения душ быть не может, что общаемся мы с помощью речи, с помощью соответствующих знаков. Однако важно, что общаться можно не только с помощью знаков, но и с помощью обобщенных знаков. Если знак не обобщен, то он имеет смысл только для меня, имеет смысл только единичного факта. Для примера я возьму факты, на которые указал американский исследователь Эдвард Сэпир. Кто-то должен передать другому, например, что ему холодно. Как это показать? Я могу начать дрожать, вы увидите, что мне холодно. Я могу сделать так, чтобы вам было холодно, и показать этим, что мне холодно. Но для человеческого общения характерно обобщение и передача в словах того или иного состояния. Когда я говорю «холодно», то я делаю обобщение, связанное с переживанием. Следовательно, вопрос о том, существует ли непосредственная связь между общением и обобщением, заслуживает самого серьезного внимания.

В результате целого ряда исследований в психологии была поставлена проблема (в свое время она была поставлена Пиаже), которая, однако, оставалась теоретически темной, — проблема понимания ребенком ребенка, понимания ребенком взрослого, понимания детьми разных возрастов друг друга. Нам удалось установить, что понимание в смысле глубины и адекватности, в смысле сферы возможного понимания, т. е. процессы обобщения всегда обнаруживают строгое закономерное соответствие уровню развития детского общения. Развитие общения и обобщения идет рука об руку. Это первая группа фактов, которые позволяют думать, что обобщенный способ отражения действительности в сознании, который вносится словом в деятельность мозга, есть другая сторона того факта, что сознание человека есть сознание социальное, сознание, формирующееся в общении.

Другая группа фактов, которая позволяет так думать, относится к области клинических наблюдений.

Если обобщить то, что известно из изучения распада обобщений, из области патологии смысловой стороны речи, то можно сказать, что при этих страданиях мы имеем более или менее общее страдание всех специфических сторон человеческих функций. Все они страдают, когда мы имеем патологические изменения в области обобщений, в области изменения значений слова. Я постараюсь дальше, говоря об исследованиях афазии, указать на конкретные примеры, относящиеся к этой области.

Монаков в одной из своих последних статей обратил внимание на специфические нарушения произвольного внимания, которые обнаруживает афазик, и, указывая проблему, но не разрешая ее, он говорит, почему такая высшая психическая функция, как произвольное внимание, казалось бы не связанная с речью как таковой, во всех типических случаях афазии оказывается резко нарушенной. Это показывает связь, существующую между распадом обобщений и всей психической деятельностью, сохранностью представлений, сохранностью всех высших психических функций в целом.

* * *

Перейду к проблеме распада высших психических функций, которую я сегодня хотел изложить в аспекте проблемы локализации высших психических функций.

Проблема локализации в конечном счете есть проблема структурных единиц в деятельности мозга.
Для нее не может остаться безразличной общая концепция, исходя из которой она пытается решать свои основные вопросы. Во время ассоциативной психологии существовало учение, которое локализовало отдельные представления в отдельных центрах. Структурное учение в психологии заставило учение о локализации отказаться от локализации отдельных представлений. Известно, что структурное учение проложило иные пути для решения вопроса об отношении функций к мозгу. Все это говорит о том, что всякое психологическое учение с необходимостью требует своего продвижения в области проблемы локализации и с этой точки зрения данные психологического эксперимента должны быть сопоставлены с данными клиники в широком смысле этого слова.

Современное локализационное учение справилось только с одной задачей, которая стояла перед ним. С помощью структурного принципа оно пыталось преодолеть свои прежние ложные представления. Структурный принцип оказался положительным лишь для преодоления этих дефектов в учении о локализации. Ведь типичные построения современных локализационных учений не идут дальше положения о наличии двух функциональных моментов в работе мозговых центров — так называемых специфических и неспецифических функций мозга. Наиболее четко развил это учение Лешли.

С точки зрения Лешли, каждая область коры обладает специфической функцией, примеры которых он проследил при анализе дифференцированных оптических структур мозговой коры. Но эти же зоны имеют и неспецифические функции. С участием этих зон связано не только формирование зрительных навыков, но и тех навыков, которые никакого отношения к оптическим не имеют. Отсюда Лешли делает вывод, что каждому центру присущи две функции: специфическая функция, с одной стороны, и неспецифическая функция, связанная со всей массой мозга, — с другой стороны. В отношении специфической функции, согласно учению Лешли, каждый центр является незаменимым. При большом его поражении или травме специфическая функция выпадает. Но в отношении неспецифических функций каждый участок коры является эквивалентом другому участку коры.

Учение Гольдштейна о мозговой локализации имеет аналогичные черты, являясь только более тонким по своему содержанию. С точки зрения Гольдштейна, определенный центр мозга, разрушение которого клинически ведет к выпадению или нарушению определенных функций, связан не только с функцией определенного типа, но и с образованием определенного фона для данной функции. Если он пострадал, то это имеет большое значение для мозга не только потому, что этот «центр» связан с известной динамической «фигурой», но и потому, что фон, который является непременным условием для образования соответствующей «фигуры», нарушен, потому что функции фона также пострадали от того, что пострадал данный центр.

Представление Гольдштейна, что каждый центр обладает специфическими функциями «фигуры» и общей функцией — «фоном», является более тонким взглядом, логически продолжающим взгляды Лешли относительно специфических и неспецифических функций каждого из центров.

Мне кажется, что теоретический анализ этого положения показывает, что учение о двойной функции каждого мозгового центра представляет собой соединение двух старых точек зрения. С одной стороны, мы возвращаемся к учению о специализированных центрах: мы признаем, что структура определенного рода локализована в определенных центрах. С другой же стороны, функции центра оказываются диффузно эквивалентными в том отношении, что динамический «фон», в обеспечении которого данный центр участвует, локализован в мозгу как целом. Таким образом, здесь мы имеем соединение старой локализационной точки зрения с антилокализационной точкой зрения. Но соединить эти теории не значит еще разрешить проблему. Что такое представление приводит в области локализации к положениям, аналогичным положениям генетической психологии, пользующейся только структурным принципом, легко показать на исследованиях самого Гольдштейна и других клиницистов, пользующихся этим принципом. Гольдштейн, изучая амнестическую афазию, находит, что центральным страданием при этом является страдание категориального мышления. Но когда он дальше пытается установить, какой механизм лежит в основе нарушения категориального мышления, он снова приходит к «фигуре» и «фону». Оказывается, категориальное мышление и страдает постольку, поскольку пострадала основная функция мозга — образование «фигуры» и «фона». Но образование «фигуры» и «фона» является общим в отношении всех функций, и Гольдштейну, далее, ничего не остается другого, как возвести этот принцип в ранг общего закона. Гольдштейн защищает точку зрения, близкую той, которую выдвигал Вернике и которая вызвала справедливую критику. Вернике выдвигал ту мысль, что высшие психические функции в отношении связи с мозгом построены так же, как непсихические функции, и этот вывод Вернике, по мнению Гольдштейна, нужно сохранить. Его исходной точкой в учении о локализации является положение, что принцип «фигуры» и «фона» для всякого действия центральной нервной системы одинаков; он одинаково проявляется как при нарушении коленного рефлекса, так и при нарушении категориального мышления. Иначе говоря, этот принцип может характеризовать как элементарные, так и высшие формы деятельности. Создается единая система, согласно которой может быть истолковано и объяснено любое поражение центральной нервной системы: расстройство чувствительности, расстройство двигательных центров, общее снижение сознания, нарушение категориального мышления и т. д. Соотношение «фигуры» и «фона» становится универсальным объясняющим принципом, равно приложимым и к протеканию психических процессов, и к их локализации. Высшие психические функции оказываются не только одинаковыми с элементарными психическими функциями по своему строению, но оказываются одинаковыми и по их локализации в коре головного мозга, в отношении которой они не отличаются даже от непсихических функций.

Мне кажется, что все эти трудности проистекают из отсутствия в современной психологии адекватного психологического анализа высших психических функций. В структурной психологии анализ приводит к общему принципу структуры, который охватывает как высшие, так и низшие психические функции и оказывается одинаково приложимым к обеим. Этим доказывается, что различного рода нарушения, по существу, одинаковы. Мне представляется, что в силу неадекватного состояния психологического анализа в глубокий тупик заходят даже лучшие исследователи, одни из которых сползают к чистому спиритуализму, другие же — к грубому натурализму. Примеры этого мы встречаем в работах Ван-Веркома, Хэда и других исследователей. Многие из них именно в результате такой ложной позиции начинают повторять положения Бергсона, который относится к мозгу как к средству для проявления духа, и вступают тем самым в резкие противоречия с научным материалистическим подходом к проблеме.

Мне кажется, что в такой же степени, как проблема психического развития упирается в необходимость идти дальше общего структурного принципа, она упирается в недостаточность указания на «целостный» характер психической жизни, одинаково приложимый к пауку и к человеку, и в учении о локализации.

Мне кажется, что те огромные материалы, которыми мы располагаем в области клинического исследования, дают клиницистам и психологам возможность выдвинуть два положения, существенно отличные от основных представлений современного учения о локализации.

С одной стороны, мы глубоко уверены в специфическом характере ряда мозговых структур и в специфическом отношении высших психических функций к ряду систем мозговой коры; этот тезис направлен против учения Лешли и Гольдштейна. С другой стороны, мы не можем согласиться и с тем, что неспецифическая функция каждого центра является эквивалентной для всех участков мозга. Представленная здесь концепция о строении высших психических функций исключает представление о гомогенной эквивалентной организации деятельности нашей коры, при которой только количество массы определяет характер и степень поражения высшего психического процесса. Я лишен возможности осветить здесь эту проблему сколько-нибудь полно и остановлюсь лишь на одной стороне, которую я считаю принципиально важной.

Дело идет о положении, которое сложилось в течение ряда лет при изучении детей с церебральными дефектами, с одной стороны, и при изучении соответствующих расстройств у взрослых — с другой.

Когда изучаешь ребенка и взрослого с определенными церебральными расстройствами, то бросается в глаза, что страдание от этих дефектов в детском возрасте дает совершенно иную картину, иные последствия, чем страдания, которые возникают при поражении того же участка в зрелом, развитом мозгу.

Возьму самый простой пример из области, с которой я сталкивался в последнее время, — из области агнозии. Как известно, оптическая агнозия у взрослых в чистом виде, например в случаях, описанных Гольдштейном, Петцлем, выражается в том, что определенным образом страдает одна функция — функция узнавания предметов; больной видит, но не знает, какой предмет находится перед его глазами, и принужден лишь угадывать его. Он не видит, пятачок это или часы; иной раз он скажет, что это часы, другой раз — что это пятачок; 40% определений у него правильны, 60% — неправильны. И у ребенка с врожденной агнозией также страдает прежде всего функция определения предметов, ребенок не узнает в разных ситуациях одних и тех же вещей.

Но если мы обратимся к последствиям, какие возникают в том и другом случае, то они будут диаметрально противоположны.

Что происходит у больного агнозией? Присутствующие клиницисты не откажутся подтвердить, что происходит следующее: непосредственно и грубым образом страдает функция предметного восприятия и тем самым страдает функция зрительной сферы. Грубо говоря, при поражении зрительной сферы страдает оптический гнозис, страдает функция оптического восприятия. На этом настаивает Гольдштейн, об этом говорит Петцль, и всякий, кто работал экспериментально с агностиками, может убедиться в правильности того положения, которое было здесь высказано. Но страдают ли здесь высшие понятия? Может ли больной рассуждать о предметах, которые он не узнает? Да, он сохраняет способность такого рассуждения. Клиницисты могут подтвердить, что понятия о предметах у него не нарушены. Я занимался исследованием понятий таких больных о предметах, которые они не узнают, и смог установить, что эти понятия у них оказываются в значительной мере измененными; но понятие сохранено здесь в гораздо большей степени, чем восприятие, и при отсутствии деменции понятие о предметах может даже выступить как основное средство компенсации дефекта. Когда агностики не видят, что это часы, то они прибегают к помощи более сложных механизмов. Они поступают, как следователи: по известным признакам они начинают догадываться и, проделав сложную работу мысли, приходят к тому, что это — часы. Мне достаточно сослаться на работу Гольдштейна, чтобы показать, что больной настолько владел своим восприятием, что узнавал квадрат, обводя глазами все четыре стороны его; такой больной передвигался по Берлину и служил в течение 15 лет, сохранив все возможности практической жизни и передвижения в трамвае и на улице только благодаря тому, что сохранная интерпретация признаков указывала ему, что это за номер трамвая, как нужно пойти, чтобы попасть туда-то. Для взрослых агностиков основным правилом является нарушение работы оптических центров, низших по отношению к нарушенному, и сохранность центров, высших по отношению к нарушенному, которые и берут на себя компенсаторные функции в случаях агнозий.

Надо сказать, что в детских случаях дело обстоит совсем не так. Мы встречаем детей с врожденными афазиями, сенсорными и моторными, но не встречается почему-то детей с врожденными агнозиями. До последнего времени не было таких случаев. А когда мы научились их распознавать, то они стали не так редки. Почему же у детей не распознавалось это заболевание? Потому, что ребенок с врожденной агнозией остается почти всегда идиотом. У него не только страдает зрение, но почти всегда недоразвивается речь, несмотря на то что почти всегда сенсомоторные возможности развития речи остаются сохранными. Если обратить внимание на это, то бросается в глаза следующая закономерность. При страдании одного и того же участка или центра у взрослого больше страдает нижележащий, чем вышележащий центр. В случае агнозии у взрослого мы имеем больше расстройства простого зрения, чем мысленного понятия о предметах. У ребенка же при аналогичном поражении центра высший центр страдает больше, чем низший. Взаимная зависимость отдельных центров оказывается в том и другом случае обратной. Все это можно объяснить и с теоретической точки зрения. Трудно ожидать иного соотношения по сравнению с тем, что мы наблюдаем. Известен закон о переходе функции вверх. Известно, что в первые месяцы жизни ребенка мы можем наблюдать самостоятельное функционирование тех центров, которые у взрослого функционируют самостоятельно только в патологическом состоянии. Переход функции вверх означает, что устанавливается известная зависимость низшего центра от высшего. У ребенка без развития восприятия не может развиться речь, потому что в нормальном функционировании восприятия мы имеем предпосылку для того, чтобы нормально развивались высшие системы.

Сошлюсь на один вопрос, которым я всегда интересовался: существует ли центральная врожденная слепота? Центральная глухота существует. Алексия, агнозия существуют. Как можно допустить по теории вероятности, что не было случаев эмбрионального недоразвития оптических центров? В литературе, с которой я ознакомился по этому вопросу, есть только одно указание, что слепые с врожденной центральной слепотой обыкновенно бывают идиотами. Поражение затылочных долей, поражение зрительных центров у взрослого человека дает только «душевную слепоту». Гольдштейн посвящает специальные работы выяснению того, какие последствия имеет поражение затылочных долей у взрослых, и констатирует, что в случаях поражения затылочных и теменных долей высшие функции — мышление и речь — мало задеваются. Кто не видел центральной слепоты, как описывают ее, например, Петцль и другие, как элементарного страдания, при котором сохраняются высшие психические функции? В этих случаях страдает только низший центр, поражение корковой оптической зоны у взрослого — относительно легкое страдание. Если же мы имеем такое поражение у маленького ребенка, то этот ребенок остается идиотом. Возникает удивительная вещь: ребенок с центральной слепотой окончательно остается идиотом, а взрослый с такой же слепотой почти сохраняет свои высшие функции. Мне кажется, что этот факт объясняется указанными зависимостями. Значит, как показал Гольдштейн, у взрослого специфическое поражение зрительного восприятия сказывается на других функциях, но только в одном определенном отношении, а именно на образовании симультанных структур. Все остальное остается. Поэтому больной Гольдштейна воспринимает квадрат так, как мы воспринимаем сложную систему чисел.

Представьте теперь ребенка, у которого никаких симультанных структур возникнуть не может. Это будет человек, который не умеет установить пространственные отношения. Такой ребенок по необходимости должен остаться идиотом.

Я мог бы привести еще ряд данных из области других страданий, но в оставшиеся несколько минут я хотел бы сделать выводы из того, что я сказал.

Имеет ли то, что я сейчас изложил, какое-нибудь отношение к учению о двух функциях центров? Мне кажется, имеет непосредственное отношение. Оказывается, что, кроме специфического страдания, которое возникает при поражении центральных зон, возникает еще страдание в отношении неспецифических функций, не непосредственно связанных с этими зонами. Спрашивается, одинаково или нет страдают специфические и неспецифические функции при страдании какого-либо центра? Когда ребенок родился с центральной слепотой, а взрослый лишь приобрел поражение, приведшее к центральной слепоте, специфические функции пострадали одинаково, а неспецифические пострадали совершенно разно. Во всяком случае, в развитии и распаде мы можем иметь обратные явления в отношениях одного центра к другому, обратные отдаленные последствия поражения. Понятно, что этим исключается всякое представление, что центр связан лишь неспецифически с остальными функциями, что поражение определенного центра не дает эквивалентного эффекта в отношении к другим центрам. Мы видим, что оно имеет специфическое отношение к определенным центрам, и это отношение устанавливается в ходе развития, и так как эти отношения устанавливаются в ходе развития, то оказывается, что и страдания, возникающие при поражении соответствующего центра, могут иметь неодинаковый характер. Из этого также ясно, что учение о постоянных специфических функциях каждого центра является несостоятельным. Если бы каждый из центров выполнял определенные функции сам по себе и для каждой высшей психической функции не требовалась бы сложная дифференцированная объединенная деятельность целой системы центров, то при страдании одного центра никогда не могло бы возникнуть такого положения, что остальные центры страдали бы определенным специфическим образом, а всегда было бы так, что при страдании определенных центров все центры страдали бы одинаково.

Несколько оставшихся минут я хочу посвятить очень кратким заключительным словам.

Мне кажется, что проблема локализации, как общее русло, вбирает в себя и то, что связано с изучением развития высших психических функций, и то, что связано с изучением их распада; это позволяет поставить проблему, которая имеет большое значение, — проблему хроногенной локализации. Эта проблема, выдвинутая еще Монаковым, ни в какой степени не может быть решена в отношении высших психических функций так, как это делает Монаков, по той простой причине, что он в последних своих работах становится целиком на точку зрения инстинктивной основы всякой психической деятельности, в том числе и высших психических функций. Для Монакова агнозия есть болезнь инстинкта. Уже по одному этому понятно, что его конкретная интерпретация проблемы высших психических функции не отвечает ни задаче создания системы адекватного анализа пораженной функции, ни проблеме локализации высших психических функций в новых областях мозга. Но само по себе представление, что локализация высших психических функций не может быть понята иначе, как хроногенная, что она есть результат исторического развития, что отношения, которые характерны для отдельных частей мозга, складываются в ходе развития и, сложившись определенным образом, действуют во времени и что это исключает возможность выводить сложный процесс из одного только участка, — эта идея остается правильной. Но, мне кажется, ее нужно дополнить следующим соображением. Имеется много оснований допустить, что человеческий мозг обладает новыми локализационными принципами по сравнению с мозгом животных. Положение, которое выдвигает Лешли, заключающееся в том, что в основном организация психической деятельности крысы аналогична организации высших психических функций человека, является ложным. Нельзя допустить, что возникновение специфически человеческих функций представляет собой просто появление новых функций в ряду тех, которые существовали еще в дочеловеческом мозгу. Нельзя представить себе, что новые функции в отношении локализации и сложности связи с мозговыми участками имеют такое же построение, такую же организацию целого и части, как, например, функция коленного рефлекса. Поэтому есть все основания думать, что плодотворная сфера для исследования как раз лежит в области тех специфических, очень сложных динамических отношений, которые позволяют составить хотя бы самые грубые представления о действительной сложности и своеобразии высших психических функций. Если здесь мы не можем еще дать окончательного решения, то это не должно нас смущать, потому что проблема эта величайшей сложности. Но тот огромный материал, который мы имеем, целый ряд зависимостей и примеров, которые я привел и которые можно было бы еще и умножить, показывают, в каком направлении следует двигаться. Во всяком случае, мне кажется плодотворным допущение, что человеческий мозг обладает новыми локализационными принципами по сравнению с теми, с которыми мы встречаемся в мозгу животных и которые позволили ему стать органом человеческого сознания — мозгом человека.
<< Ahead Next >>
= Go to tutorial content =

The problem of development and decay of higher mental functions

  1. The problem of the development of higher mental functions
    The history of the development of higher mental functions is a completely unexplored area of ​​psychology. Despite the tremendous importance of studying the processes of development of higher mental functions for the correct understanding and understanding of all aspects of the child’s personality, the limits of this area have not been clearly outlined, methodologically or
  2. The problem of the sign in the formation of higher mental functions
    The collected materials lead us to psychological positions, the significance of which goes far beyond the limits of analyzing a narrow and specific group of phenomena, which until now has been the main subject of our study. The functional, structural, and genetic patterns that are found in the study of evidence are, upon closer examination, of more general patterns and
  3. The origin and development of higher mental functions
    The foundation of modern domestic age psychology is the formulated by L.S. Vygotsky (1896-1934) fundamental ideas and the system of basic concepts. In the 1920–1930s he developed the foundations of the cultural - historical theory of the development of the psyche. Although Vygotsky did not have time to create a complete theory, but a general understanding of mental development in childhood, contained in the writings of a scientist,
  4. Basic rules for the development of higher mental functions
    The general provisions underlying the historical theory of higher mental functions developed by us allow us to draw some conclusions related to the most important rules that govern the development process we are interested in. 1. The history of the development of each of the higher mental functions is not a direct continuation and further improvement of the corresponding elementary function, but
    Sensory development. At the early school age, the child continued to master sensory standards, painted, learned to perceive not only illustrative educational material, but also reproductions of paintings, and sometimes came on a tour of the museum. Organized and accompanied by the explanations of the teacher or guide, the display of works of art was intended to involve children in the perception of art. However it was
  6. The history of the development of higher mental functions
    The history of the development of higher mental
  7. Функция знаков в развитии высших психических процессов
    We examined a segment of a child’s complex behavior and concluded that in a situation involving the use of a tool, the behavior of a small child is fundamentally different from that of a humanoid monkey. Мы могли бы сказать, что во многом оно характеризуется противоположной структурой и что вместо полной зависимости операции с орудиями от структуры зрительного поля (у
  8. Genesis of higher mental functions
    The third plan of our research is closest to the historical method of considering higher forms of behavior adopted by us. Analysis and structure of higher mental processes lead us close to clarifying the basic question of the entire history of a child’s cultural development, to clarifying the genesis of higher forms of behavior, that is, the origin and development of those mental forms that make up
  9. The social genesis of higher mental functions
    If, therefore, a sign organization is the most important distinguishing feature of all higher mental functions, then it is natural that the first question facing the theory of higher functions is the question of the origin of this type of organization. While traditional psychology was looking for the origin of symbolic activity in a series of "discoveries" or other intellectual operations of a child,
  10. Analysis of Higher Mental Functions
    We have already said that the first and main form of our research is the analysis of higher forms of behavior; but the situation in modern psychology is such that, before approaching the analysis of problems, we face the problem of analysis itself. In modern psychology, as a result of a crisis affecting its very foundation, we are changing its methodological foundations before our very eyes. In this regard, in
  11. The structure of higher mental functions
    The concept of psychological analysis that we sought to develop in the previous chapter leads us to a new understanding of the mental process as a whole and its nature. The most significant change that has occurred recently in psychology is to replace the analytical approach to the mental process with a holistic, or structural, approach. Most influential
  12. Method of studying higher mental functions
    The technique of the modern psychological experiment is closely tied to the general fundamental questions of psychological theory and, in the final analysis, has always been only a reflection of how the most important problems of psychology were solved. That is why the criticism of the basic views on the nature and development of mental processes inevitably should lead to a revision of the main points,
  13. Arbitrary structure of higher mental functions
    Subjecting further analysis to the mental operation of practical intelligence associated with the use of tools, we see that the temporary field created for action through speech extends not only backwards but also forward. Anticipating the subsequent moments of the operation in symbolic form allows for the inclusion of special incentives in a cash operation, the task of which is to
  16. Thesis for the degree

    Candidate of Medical Sciences. The state of higher mental functions in chronic intoxication with inorganic phosphorus compounds, 1999
    Introduction Chapter I. Review of the literature. Глава II. Materials, methods and scope of research. Глава III. Assessment of the nervous system in chronic patients. intoxication with inorganic phosphorus compounds. Chapter IV The results of neuropsychological studies in chronic intoxication with inorganic phosphorus compounds. Conclusion Выводы. Practical recommendations. List
  17. The problem of periodization of mental development in developmental psychology
    In the process of ontogenesis, a number of successive periods are distinguished empirically, qualitatively different in terms of the structure, functioning and correlation of various mental processes and characterized by special personal formations. Therefore, the search for the scientific basis of the periodization of the child’s mental development appears as a fundamental problem of the national developmental psychology, from
  18. Развитие психических функций
    Доминирующей функцией в младшем школьном возрасте становится мышление. Благодаря этому интенсивно развиваются, перестраиваются сами мыслительные процессы, с другой стороны, от интеллекта зависит развитие остальных психических функций. Завершается наметившийся в дошкольном возрасте переход от наглядно-образного к словесно-логическому мышлению. У ребенка появляются логически верные рассуждения:
    Доминирующей функцией в младшем школьном возрасте становится мышление. Благодаря этому интенсивно развиваются, перестраиваются сами мыслительные процессы и, с другой стороны, от интеллекта зависит развитие остальных психических функций. Завершается наметившийся в дошкольном возрасте переход от наглядно-образного к словесно-логическому мышлению. У ребенка появляются логически верные
Medical portal "MedguideBook" © 2014-2016